При этом Еремин запустил пятерню в копну волос, которые за длинную нелегкую жизнь не растерялись, а только седели за годом год, белели, выгорали. Но брови не поддались летам: черные, с синим отливом, они на тонком, тщательно выбритом его лице были, наверное, видны издалека, как видны темные тальниковые кусты на снежном Иртыше.

Он оставил мне скромную, в дерматиновой красной обложке книжицу воспоминаний о прожитом - "Военными и мирными дорогами". Ночью я "прошел" этими дорогами. И когда Анатолий Тихонович на рассвете появился у меня в гостинице с запасным полушубком, латаными штанами и оленьими унтами, я уже знал, что родился он на желтом, настырном и взбалмошном Иртыше, когда в реке еще шли пудовые осетры, в шестидесяти километрах от Ханты-Мансийска, в старинном селе Тюли. Здесь же родились и его родители, и родители его родителей, и, Бог ведает, может быть, и предки еще нескольких колен.

В доме росли четверо детей, без отца, и Анатолий не по возрасту рано научился рубить и колоть дрова, косить траву, ездить на лошади и лодке. Когда исполнилось десять лет, дядя дал ему старенькую сеть и рассказал, как надо ее ставить. А на другой день он, счастливый и повзрослевший, бежал, спотыкаясь, домой с полным ведром карасей.

Рыболовством занимались и его мать, и братья, а когда он и братья ушли на войну, рыбодобытчицей в бригаде неводного лова стала сестра Даша...

Жестко проскрипел под подошвами снег, тупо звякнул в машине под сиденьем ледоруб, и Анатолий Тихонович обозначил курс:

- Попробуем на Иртыше...

ИРТЫШ! Нескончаемой песней-тоской пролег, протянулся он по сибирской земле, по тайге и болотам, да что там говорить, и по личной судьбе, по жизни Еремина. Все главные события, которые случились с ним, были так или иначе связаны с этой родной урманной рекой.

Когда началась война, Иртыш вышел из берегов, столб воды поднялся на 10 метров, подобного не было 50 лет. Малые суда, катера шли прямицами, не обращая внимания на русла рек, речек, шли иногда и по улицам деревень. Так Иртыш предвещал большую беду, обрушившуюся на Россию. А потом - как не помнить, как забыть? - в сорок третьем от причала Ханты-Мансийского рыбокомбината пароход "Ill Интернационал", первым открывший навигацию на Севере, увозил и его. Толю Еремина, на священную народную войну. На двухъярусных из крашеных досок койках третьего класса они вместе с семнадцатилетним односельчанином Анатолием Хозяиновым, родившиеся в один год и один день, мечтали о кораблях и флоте. Но в Омске, где был сборный пункт, "флотская" жизнь Еремина кончилась: его направили в военное училище Ленинска-Кузнецкого. Через год с небольшим младший лейтенант Еремин уже командовал стрелковым взводом 160-й стрелковой дивизии и принял первый бой под Прагой - предместьем Варшавы. А в январе 1945-го дивизия достигла района реки Вкра - притока Западного Буга. И здесь младший лейтенант отличился.

Как это произошло, пусть через пятьдесят лет расскажет наградной лист - шершавый пожелтевший документ, обнаруженный в архиве Министерства обороны:

"Младший лейтенант Еремин в бою действовал смело и решительно. 17 января 1945 года в бою под д. Барково он первый поднял свой взвод в атаку и с криком "Ура!" форсировал реку Вкра, ворвался в траншеи противника, уничтожив при этом 4 немецких солдата.

Его взвод благодаря умелому командованию, стремительности атаки понес незначительные потери, ошеломил и опрокинул превосходящие силы противника. Следом за взводом Еремина поднялась вся рота, и противник был выбит из траншей.

Укрепившись на достигнутом рубеже, т. Еремин при отражении контратаки врага поднялся навстречу контратакующим, увлекая за собой взвод, и противник отступил, понеся потери.

За умелое командование, проявленные при этом отвагу и мужество достоин правительственной награды - ордена Александра Невского".

Представление написал командир полка подполковник Гарбуз на следующий день после боя, а орден Александра Невского командир дивизии генерал-майор Тимофеев вручил взводному спустя месяц, когда оставалось до Берлина всего 500 километров. Получая орден, Еремин испытал такое чувство, будто он снова, десятилетний и счастливый, возвращался домой с полным ведром карасей.

Все реки, встречавшиеся на пути 160-й дивизии, Еремин сравнивал с Иртышом. Все они были красивы, но Иртыш! Иртыш в ревнивом его сердце был единственным, неповторимым; с тихой сладкой болью, с щемящей ностальгией шумел, пенился он в ереминской душе, наставлял, прибавлял мужества, утраивал силы, может быть, и оберегал. И когда на Висле осколком снаряда пробило сибиряку шинель, а под ней меховой жилет и рубаху, то осколок, потеряв убойную силу, только оставил царапину на груди. Да и после тяжелого ранения уже на берегах Балтики, под польским Торунем, кто знает, может, это он помог ему выжить.

В июле 45-го Анатолий Тихонович, сменив несколько госпиталей, возвращался домой. Приехав в Омск, он прямо с вокзала поспешил к Иртышу-батюшке. Отбросив костыли, сняв гимнастерку, ту самую, сшитую из добротного английского сукна, через которую еще зимой прошла пуля в сантиметре от позвоночника, с жадностью испил речной воды, искупался и словно сбросил с себя долгую тяжесть войны...

А ТЕПЕРЬ ИРТЫШ лежал недоступный, незаметный среди белой равнины, затаившийся. Зимник шел вдоль реки, будто она не подпускала дорогу к себе на расстояние меньше полукилометра, и ни одной тропинки, ни одного следа рыбака мы не обнаруживали. Остановились, попробовали проторить тропу куда там! Метровый, провальный, как говорится, по брюхо снег. Метнулись на Круглые озера, но и там царила целина.

Мудрый Тихонович, улыбаясь, понемногу отступал: - Что ж, надо было попробовать, провести разведку...

Вместе с морозно пылающим солнцем поднималось небо без единого облачка, голубое, таинственное, бездонное, словно стеклянное. Свернули на свежую просеку, ехали по следам тягача, по густым зебристым теням, по хрупким березовым и еловым сучьям, перемешанным со снегом.

Думаю, у Еремина с самого начала был запасной вариант.

Остановились здесь же, на просеке, в тайге. Герман, шофер уазика, быстро сориентировался, взял топор, завалил сухостойкую березу. Майор Савелевский, сидевший всю дорогу молча, принес задымленный котельчик, а Еремин как рыбак с шестидесятилетним стажем из целлофанового пакетика вынул пяток увесистых, добрых костяшек-окуньков, видимо, еще из осенних припасов. Дело шло к ухе.

Проваливаясь в снегу, я было направился за сухими еловыми ветками, чтобы разжечь костер, но Анатолий Тихонович, заграбастав с поленьев бересту, уже подносил спичку...

Все так же, без суеты, продуманно, размеренно налил он в котельчик воды из захваченного заранее бидона, положил рыбу, бросил щепоть соли, подвесил все это на перекладину, поддерживаемую забитыми в снег двумя рагулинами, очистил луковицы, нарезал хлеб, который тут же поседел от мороза...

Он и все в своей жизни делал без суеты, обдуманно, надежно. Если б не тяжелое ранение, стал бы Тихонович, я в этом уверен, большим армейским командиром. Любил он дисциплину, подтянутость, порядок, аккуратность, любил риск, но такой, чтобы непременно выиграть. Эта привычка или стиль жизни, как теперь говорят, осталась после фронта, еще раз утвердилась, когда был инструктором горкома партии, а затем 16 лет помощником председателя окрисполкома.

Уже год исполняет он обязанности председателя Совета ветеранов войны и труда Ханты-Мансийского автономного округа и немалого добился за этот год. Да и год был какой 50-летая Победы! Его небольшой кабинетик на первом этаже Дома советов превратился в штаб с присущими для штаба разостланными на столах картами, проектами, разработками идей, предложений. Вахтенный милиционер не раз отмечал про себя, что ветеранский председатель последним выключал свет, покидая обычно работу в окружении не стареющих душой активистов. Анатолий Тихонович непрестанно заглядывал на второй и третий этажи, где размещалось начальство администрации, мотался по районам, по городам и селам. Я и сам был свидетелем недавнего разговора Еремина с заместителем главы администрации по социальным вопросам Корепановым Геннадием Семеновичем, на котором тот подводил как бы итоги этой работы. Он не без удовлетворения отметил, что в 1995 году для ветеранов войны приобретено 332 благоустроенные квартиры, все фронтовики, без исключения, обеспечены телефонной связью. На этот год окружной Думой принята программа "Ветеран-96", которой на социальные нужды выделены бюджетные средства: для участников войны - 10 млрд., для воинов-"афганцев" - 3 млрд., для чернобыльцев и военнослужащих - 29 млрд. А Еремин уже смотрел дальше, мол, неплохо бы провести к Дню Победы телемарафон, заказать для ветеранов часы с портретом Г.К.Жукова к его 100-летию...

Веселым, бледным на солнце огнем трещал костерок, и вот уже потянуло запахом разваристой, душистой ухи. Мы черпали ее кружками, грели кружками руки, пили вприкуску с луковицей, ощущая разливающееся по всему телу тепло. В тридцатиградусный мороз, среди тайги - кто еще испытывал такое счастье? А уж могучие князья-кедры и высокие красавицы березы наверняка нам позавидовали...

На обратном пути Анатолий Тихонович вспомнил, как после войны, в бытность секретарем комсомольской организации села Тюли, его послали на конференцию в Ханты-Мансийск. Сельчане снарядили в дорогу, дали добрую лошадь, новую выездную сбрую, кошевку с узорами, тулуп, топоры, сшитые из оленьих шкур. На следующее утро, закончив дела, пошел Еремин на конный двор. Конюх вынес сбрую, да не збрую, от нее остались ошметки. Лошадь за ночь ее, оставленную в кошелке, всю изжевала. Ничего не оставалось, как возвращаться домой под покровом темноты...

Не знаю, к чему вдруг вспомнил эту давнюю историю фронтовик.

Через неделю он вместе с делегацией улетел в Белоруссию, пройтись по местам боев своей родной 160-й стрелковой дивизии.

Вячеслав ЛУКАШЕВИЧ, "Красная звезда".